Вестник ЗОЖ   №15 (219), 2002 г.

Жизнь замечательных людей

Для нытиков: «Откройте его книги!»

Мой любимый ученый — Николай Александрович Морозов (1854–1946 гг.). Оптимист был — из ряда вон. Только стра­жа громыхнет ключами, он тут же говорил: «Освобождать идут!» И не ошибся, отбыв около 30 лет в крепостях-тюрь­мах. Революция 1905 года освободила его из Шлиссельбур­гской крепости. «Я же говорил вам: освобождать идут!» — крикнул он уцелевшим уз­никам. Нежный, как девушка (когда его тайно переправляли через границу, то пере­одевали в женское платье), болезненный, он не сошел с ума, как его товарищи по заточению, не бросался на охранников, чтобы скорее прикончили, избавили от мук в сырой одиночке, не умер в страданиях, как те, чьи вопли доносились сквозь толстые стены. Ему было недосуг. Многое предстояло делать: осторожно кашлять в подушку, чтобы меньше рвать легкие (так он спасся от чахотки); ходить и ходить по каморке, чтобы уйти от галлюцинаций и промерзания; производить бесконечную гимнастику и одновременно в уме — астрономические подсчеты; учить языки (он знал 11), ловить мух, залетавших в оконце, изучать их; выращивать необыкновенные овощи во дворе крепости (их потом отправляли в Париж на Всемирную выставку с цингой¹ (сначала он считал, сколько болезней победил, потом сбился со счета); сочинять стихи о Космосе, частичка которого иногда виднелась в окошечке; открывать делимость атома, потому что профессора университетов, вооруженные новейшей техникой, не в состоянии были открыть ее на воле и даже утверждали, что атом неделим; наблюдать излучения звезд; следить за погодой; писать митрополиту об апокалипсических зверях; тайно просмат­ривать в каторжной переплетной мастерской журналы, чтобы узнать о событиях в ми­ре; горевать о невозможности защищать буров в англо-бурской войне (случайно уви­дел военное фото в журнале и догадался об этой войне); спасать тучи крылаток, обле­пивших тюремные стены, как саранча; отправлять свои открытия Менделееву; выно­сить книги из камеры на прогулки, чтобы другие узники успели прочитать что-нибудь ему вслух, когда ослеп (сам себя вылечил позже); отказываться иногда даже от живи­тельных прогулок, чтобы закончить многолетние космические вычисления на тему: когда именно состоялось затмение Солнца до новой эры и т. д. Наконец, после 16 лет запрета разрешили переписку с родными. Получив в Шлиссельбурге фотографию род­ного дома, он не мог понять, почему крыльцо так обветшало, но, поразмыслив на до­суге, догадался: оказывается, он сидел уже 20 лет. «Ты представить себе не можешь, как быстро мелькают годы в заключении!» — писал он сестре. По Библии на француз­ском языке, которую он выпросил у тюремщиков якобы для перевоспитания, Николай Александрович вычислил год создания грозных пророчеств о конце света. Чего он бо­ялся, так это стука стражников в дверь: мешали астрономическим вычислениям то обе­дом, то парашей, то прогулкой. Стараясь уйти от мыслей о смерти, которая господство­вала в крепости, он ушел так далеко, что письмо матери в 1904 г. датировал: «395 год после Р. Хр.». Умирал Морозов так часто, что уморил тюремного врача, тот замучился докладывать Александру III: «Морозову осталось жить несколько дней». Когда иссох­ший полумертвец снова поднимался со смертного одра, врач хватался за голову и сно­ва докладывал царю: «Морозов опять обманул смерть и медицинскую науку и начал выздоравливать». Сначала умер врач, потом царь, а Морозов жил еще долго — до 92 лет.

Когда шлиссельбуржцев освобождали, Морозов обманул и жандармов: сумел тайно вывезти 26 томов своих научных рукописей (в переплете) и гербарий, собранный во время тюремных прогулок. Гербарий я видела в его Доме-музее в Борке Ярославской области. Несколько лет я копила деньги, чтобы съездить на могилу астронома, метео­ролога, зоолога, ботаника, физика, химика, математика, геолога, поэта, прозаика, фан­таста, космиста, революционера, политэконома, историка, знатока текстов пророков, автора монографии об Апокалипсисе, лектора, теоретика воздухоплавания, пилота (по­сле всех лет отсидки летал на биплане и аэростате), филолога и т. д.

Озорничал он и в старости: едва выпустили из Шлиссельбургской крепости (там я тоже побывала в музее), Морозов выпустил сборник «Звездные песни». Его — в Двинскую крепость. Шутил: «Там, на сво-бо-де», я сделаю больше». За решеткой он успел выу­чить 11-й язык — древнееврейский (не читать же Библию в переводах), написать два объемистых тома «Повестей моей жизни», подготовить научные статьи по разным от­раслям, отредактировать «Детскую энциклопедию». И все это — за один год.

На всю жизнь остались у «Вечного узника» (такое у него было прозвище) тюремные привычки: спать на досках, съедать после любого обеда кусочек черного хлеба с солью и т. д. Он часто по рассеянности утаскивал чужие вещи вроде записной книжки. За 29 лет в крепостях он потерял ощущение возраста: сел — в юности, вышел — в молодос­ти, в 50 лет летал на лыжах с горы, как мальчишка, прямо в забор внизу, а Корней Чу­ковский смотрел сверху на своего рассеянного гостя и трепетал: «Вот-вот расшибет­ся...».

Умер Николай Александрович на 93-м году, почетным академиком, оставив колоссаль­ный архив в Академии Наук и астероид, названный его именем.

Кому тяжело физически и морально, найдите его книги, посмотрите литературу о нем. Для меня он всегда рядом, будто не умирал.

Адрес: Ж-вой Маргарите Николаевне, г. Рыбное, Рязанская область.